От коррупции страдают как малый бизнес, так и крупные корпорации. Однако не стоит превращать Россию в мировой заповедник лихоимства. Это — всеобщая проблема. По оценкам Всемирного банка, ежегодный коррупционный рынок на планете равняется $1 трлн. К сожалению, в России все усилия по искоренения этого явления пока впечатляющих результатов не приносят.

Говоря о ней, подразумеваем бедность

Коррупция является причиной того, что миллионы людей во всем мире живут ниже уровня бедности и чувствуют безнадежность своего положения, считает председатель Transparensy international Питер Эйген. Коррупция порождает и насилие, и терроризм.

Международный опыт свидетельствует, что существуют три основных подхода, которые могут принести успех в противостоянии этому злу, говорит П. Эйген. Первое — создание коалиции между государством, частным сектором и гражданским обществом. Вторым важным элементом является то, что в каждом обществе должны быть найдены собственные решения для этих проблем. Третий элемент — системный. Это и принятие нужных законов, и независимость юридических процедур, и независимость средств массовой информации.

Коррупцию не победить борьбой с ней

Бессмысленно бороться только непосредственно с коррупцией. Это сложная и многогранная системная проблема. Решать ее также надо системно, так как коррупция — это не проблема сама по себе, а индикатор неэффективности управления.

В качестве иллюстрации можно привести исторический пример. Епископ средневекового города Бамберга однажды обнаружил, что на местном рынке мало продается продуктов, и нашел причину: утром перекупщики ее скупают и реализуют в других населенных пунктах. Епископ попытался решить проблему с помощью административных методов. И он, и его последователи на протяжении 80 лет проводили схожую политику. В итоге она привела лишь к росту мздоимства, а продуктов на базаре не стало больше.

Другой пример, подтверждающий ту же мысль, можно взять уже из области статистики. В качестве исходных данных берутся три показателя. Первый — это индекс коррупции, рассчитываемый, к примеру, организацией «Трансперенс интернэшнл», второй индикатор — размер ВВП на душу населения, третий — эффективность управления.

Если посчитать корреляцию между этими характеристиками, то можно вывести определенную взаимозависимость. Чем коррумпированней страна, тем она бедней. Чем она богаче — тем меньше заражена коррупцией, тем эффективней управление. В этой формуле эффективность управления является той связывающей функцией, которая объясняет зависимость между уровнем коррупции и душевым размером ВВП. Механизм очень простой: низкая эффективность управления ведет и к бедности и к высокой коррупции. И наоборот.

Поэтому неправильно рассматривать коррупцию как отдельную категорию. Она — проявление неэффективности государства на всех уровнях, начиная от самых высших сфер и кончая первичными звеньями. Такой вывод делает президент фонда «Индем» Георгий Сатаров.

Куда ведут благие намерения государств?

Известный английский социолог Джеймс Скотт в своей книге «Благими намерениями государства» рассматривает проблему высокого модернизма. Он задается вопросом: почему проваливались проекты совершенствования человеческий жизни, которые пытались реализовать разные типы государств?

По Джеймсу Скотту, признаком высокого модернизма являются стремление к благу людей и намерение их облагодетельствовать при полном пренебрежении к отдельным личностям. Второй признак связан со стремлением к порядку, к рациональности, к победе плана над случайностью. Третий — с наличием научного предсказания о том, какое будущее должно нас всех ждать и как к нему перейти. Четвертый пункт — игнорирование прошлого опыта (наиболее радикальный вариант высокого модернизма предлагает все стереть до основания и начать с нуля). Пятый — подавление конкурирующих концепций и альтернативных суждений и стремление искоренить инакомыслие и сопротивление модернизации.

Поскольку эти проекты неизбежно получают утопическую форму, они пользуются колоссальной популярностью среди масс. Независимо от политической ориентации — это могут быть как правые, так и левые течения. Все это обычно заканчивается поиском виновных в постигшей неудаче.

Высокий модернизм — отнюдь не современное изобретение. Римская империя строила так называемые «города на периферии». Эти населенные пункты, в которых, казалось, были предусмотрены все тогдашние удобства для людей, оказались нежизнеспособными и не дожили до наших дней. А вот Рим со своей стихийной застройкой здравствует и поныне.

Отторжение трансплантации

Сегодня для нас важно другое, а именно то, что модернизационные проекты, которые осуществляются в странах с переходной экономикой, тоже по сути являются проектами из серии высокой модернизации, говорит Георгий Сатаров. Существует ряд схем, как пройти этот путь. В частности, известный всем Вашингтонский консенсус. Его реализация должна в этих государствах привести к тому, что в будущем там воцарится порядок, который существует сегодня в наиболее продвинутых державах.

Польский реформатор Бальцерович выразил основную идею этой схемы в словосочетании «трансплантация институтов». Логика тут простая: из богатых, некоррумпированных, эффективно управляемых стран в бедные, коррумпированные, неэффективно управляемые страны пересаживаются, словно саженцы, общественно-политические и экономические институты, доказавшие свою профпригодность.

Однако опыт показывает, что это схема не дает нужного эффекта. Некоррумпированные институты, пересаженные в другую почву, быстро становятся новыми очагами распространения коррупционной инфекции.

Почему происходит такая трансформация? Все дело — в институциональной среде. Те эффективные институты, которые действительно существуют в странах-донорах, стали таковыми отнюдь не в результате неких проектов модернизации. Они возникли в результате долгого и естественного дрейфа и отбора. Но, что крайне важно, это не были дрейф и отбор какого-то одного института, это было совместное движение в одном направление множества институтов, составляющих в своей совокупности общественную формацию.

В процессе этого движения между разными институтами, социальной средой и состоянием общественного сознания устанавливались различного рода взаимосвязи. Эти связи чрезвычайно разнообразны, тонки, многолики и почти неуловимы. И очень сильно взаимозависимы. Но именно эта невидимая инфраструктура и не учитывается при трансплантации институтов.

Если проанализировать эффективность каких-то отдельных органов власти, например агентства по банкротству, выясняется: то, что в стране-доноре эта система функционирует успешно, связано не только с тем, как устроен сам институт, какое законодательство о банкротстве существует, но и с тем, как работают другие институты. В странах-реципиентах вырабатывается альтернативная модель развития, направленная не на трансплантацию институтов, а на их выращивание. Но как будет протекать этот процесс и как долго? На Западе выращивание институтов заняло не одно столетие. Тогда каким образом ускорить течение событий?

Выращивание институтов может означать повторение дрейфа института-прототипа, полагает Георгий Сатаров. Как это может выглядеть на практике?

Страна вводит демократию с выборной системой. Но развитие системы демократических выборов в государствах, которые претендуют на эталон демократии, проходило через систему цензов. И постепенно эти цензы смягчались, к урнам допускалось все больше избирателей.

Никто не собирается призывать вводить демократию с цензовыми ограничениями. Но крайне важно знать, как развивался этот институт, через какие проходил этапы, как был связан с другими институтами, с социальной средой? Только проанализировав весь этот материал, можно сделать прогноз, какие последствия нас ожидают, когда мы внедрим этот институт у себя.

Что такое институциональный дрейф? Это постоянные, случайные эксперименты — то, что отрицает идеология высокого модернизма. Можно не брать одну законченную модель, а предложить разным регионам взять за основу разные ее образцы. И начать экспериментировать с ними. А затем выбрать оптимальный вариант. Такой подход поможет, с одной стороны, органично привить новый саженец на чужую почву, с другой — существенно сократить время на этот процесс.

Георгий Сатаров считает, что за обозримый период у нас можно ликвидировать наиболее отвратительные и откровенные стороны этого явления. Для этого может хватить два-три года. Но это только наиболее поверхностные проявления коррупции. А если говорить о победе над ней, то потребуется лет 30-40 серьезных и планомерных усилий, связанных с выращиванием собственных институтов власти и управления.